Муниципальное бюджетное учреждение культуры
"Библиотечная система Коношского района"

Коношская центральная районная библиотека
им. Иосифа Бродского

Дело Бродского — Хроника — октябрь 1964

3 октября
Заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС Н.Р.Миронов отправляет Генеральному прокурору СССР Р.А.Руденко, председателю КГБ В.Е.Семичастному и председателю Верховного Суда А.Ф.Горкину директиву с требованием «проверить и доложить ЦК КПСС о существе и обоснованности судебного решения дела И. Бродского».

Начало октября
Приезд в Норенскую писателя Игоря Ефимова.
Французский поэт Шарль Добжински печатает в коммунистическом журнале «Action Poetique» поэму «Открытое письмо советскому судье», посвященную делу Бродского.

10 октября
Первый заместитель Генерального прокурора СССР Л.Н.Маляров пишет записку помощнику Генерального прокурора Л.Н.Седову: «Доложите мне все имеющиеся у Вас материалы по делу Бродского».

12 октября
Телеграмма коношскому районному прокурору: «Немедленно истребуйте совхозе Норенское и вышлите Прокуратуру СССР характеристику осужденного Дзержинским нарсудом Ленинграда за тунеядство Бродского Иосифа Александровича».

13 октября
В генпрокуратуру отправлена характеристика на Бродского: «…к работе относится хорошо, нарушений трудовой дисциплины не наблюдалось. За добросовестное отношение к работе разрешен отпуск на 10 дней для поездки к родителям».

14 октября
На дачу к К.И.Чуковскому приезжает заведующий отделом культуры ЦК КПСС Д.А.Поликарпов. Просит более не выступать в защиту Бродского. Чуковский отказывается.

Середина октября
В Норенской у Бродского – поэт и переводчик Михаил Мейлах.

19 октября
Н.И.Грудинина, Л.К.Чуковская и журналист Е.А.Гнедин начинают сбор подписей под письмом Генеральному прокурору СССР с просьбой выпустить Бродского на поруки. Под письмом ставят подписи А.И.Любарская, К.Г.Паустовский, Ф.А.Вигдорова, А.А.Ахматова, Е.Г.Эткинд, Н.Г.Долинина, В.Г.Адмони и другие.

20 октября
Анатолий Найман привозит Бродскому письмо от А.А.Ахматовой.

25 октября
Бродский и Найман сочиняют стихотворение «Лодка в зарослях» («Если б не Осин желудок…») в качестве письма общей знакомой Эре Коробовой.

26 октября
В Норенскую приезжает Марина Басманова. Бродский пишет «Деревья в моем окне, в деревянном окне…».

29 октября
Стихотворение «Тебе, когда мой голос отзвучит…»

*.*.*
Деревья в моем окне, в деревянном окне,
деревню после дождя вдвойне
окружают посредством луж
караулом усиленным мертвых душ.

Нет под ними земли — но листва в небесах,
и свое отраженье в твоих глазах,
приготовившись мысленно к дележу,
я, как новый Чичиков, нахожу.

Мой перевернутый лес, воздавая вполне
должное мне, вовне шарит рукой на дне.

Лодка, плывущая посуху, подскакивает на волне.
В деревянном окне деревьев больше вдвойне.
26 октября 1964, Норенская

*.*.*
Тебе, когда мой голос отзвучит
настолько, что ни отклика, ни эха,
а в памяти — улыбку заключит
затянутая воздухом прореха,
и жизнь моя за скобки век, бровей
навеки отодвинется, пространство
зрачку расчистив так, что он, ей-ей,
уже простит (не верность, а упрямство),

— случайный, сонный взгляд на циферблат
напомнит нечто, тикавшее в лад
невесть чему, сбивавшее тебя
с привычных мыслей, с хитрости, с печали,
куда-то торопясь и торопя
настолько, что порой ночами
хотелось вдруг его остановить
и тут же — переполненное кровью,
спешившее, по-твоему, любить,
сравнить — его любовь с твоей любовью.

И выдаст вдруг тогда дрожанье век,
что было не с чем сверить этот бег, —
как твой брегет — а вдруг и он не прочь
спешить? И вот он в полночь брякнет…
Но темнота тебе в окошко звякнет
и подтвердит, что это вправду ночь.
29 октября 1964

Гвоздика

В один из дней, в один из этих дней,
тем более заметных, что сильней
дождь барабанит в стекла и почти
звонит в звонок (чтоб в комнату войти,
где стол признает своего в чужом,
а чайные стаканы — старшим);
то ниже он, то выше этажом
по лестничным топочет маршам
и снова растекается в стекле;
и Альпы громоздятся на столе,
и, как орел, парит в ущельях муха; —
то в холоде, а то в тепле
ты все шатаешься, как тень, и глухо
под нос мурлычешь песни. Как всегда,
и чай остыл. Холодная вода
под вечер выгонит тебя из комнат
на кухню, где скрипящий стул
и газовой горелки гул
твой слух заполнят,
заглушат все чужие голоса,
а сам огонь, светясь голубовато,
поглотит, ослепив твои глаза,
не оставляя пепла — чудеса! —
сучки календаря и циферблата.

Но, чайник сняв, ты смотришь в потолок,
любуясь трещинок системой,
не выключая черный стебелек
с гудящей и горящей хризантемой.
Октябрь 1964

Орфей и Артемида

Наступила зима. Песнопевец,
не сошедший с ума, не умолкший,
видит след на тропинке волчий
и, как дятел-краснодеревец,
забирается на сосну,
чтоб расширить свой кругозор,
разглядев получше узор,
оттеняющий белизну.

Россыпь следов снега
на холмах испещрила, будто
в постели красавицы утро
рассыпало жемчуга.
Среди полей и дорог
перепутались нити.
Не по плечу Артемиде
их собрать в бугорок.

В скобки берет зима
жизнь. Ветвей бахрома
взгляд за собой влечет.
Новый Орфей за счет
притаившихся тварей,
обрывая большой календарь,
сокращая словарь,
пополняет свой бестиарий.
Октябрь 1964

Чаша со змейкой

Дождливым утром, стол, ты не похож
на сельского вдовца-говоруна.
Что несколько предвидел макинтош,
хотя не допускала борона,
в том, собственно, узревшая родство,
что в ящик было вделано кольцо.
Но лето миновало. Торжество
клеенки над железом налицо.

II
Я в зеркало смотрюсь и нахожу
седые волосы (не перечесть)
и пятнышки, которые ужу,
наверное, составили бы честь
и место к холодам (как экспонат)
в каком-нибудь виварии: на вид
хоть он витиеват и страшноват,
не так уж плодовит и ядовит.

III
Асклепий, петухами мертвеца
из гроба поднимавший! незнаком
с предметом — полагаюсь на отца,
служившего Адмету пастухом.
Пусть этот кукарекающий маг,
пунцовой эспаньолкою горя,
меня не отрывает от бумаг
(хоть, кажется, я князь календаря).

IV
Пусть старый, побежденный материал
с кряхтением вгоняет в борозду
озимые. А тот, кто не соврал, —
потискает на вешалке узду.
Тут, в мире, где меняются столы,
слиянием с хозяином грозя,
поклясться нерушимостью скалы
на почве сейсмологии нельзя.

V
На сей раз обоняние и боль,
и зрение, пожалуй, не у дел.
Не видел, как цветет желтофиоль,
да, собственно, и роз не разглядел.
Дождливые и ветреные дни
таращатся с Олимпа на четверг.
Но сердце, как инструктор в Шамони,
усиленно карабкается вверх.

VI
Моряк, заночевавший на мели,
верней, цыган, который на корню
украв у расстояния нули,
на чувств своих нанижет пятерню,
я, в сущности, желавший защитить
зрачком недостающее звено, —
лишь человек, которому шутить
по-своему нельзя, запрещено.

VII
Я, в сущности… Любители острот
в компании с искателями правд
пусть выглянут из времени вперед:
увидев, как бывалый астронавт
топорщит в замешательстве усы
при запуске космических ракет,
таращась на песочные часы,
как тикающий в ужасе брегет.

VIII
Тут в мире, где меняются столы,
слиянием с хозяином грозя,
где клясться нерушимостью скалы
где клясться нерушимостью скалы
на почве сейсмологии нельзя,
надев бинокулярные очки,
наточим перочинные ножи,
чтоб мир не захватили новички,
коверкая сердца и падежи.

IX
Дождливым утром проседь на висках,
моряк, заночевавший на мели,
холодное стояние в носках
и Альпы, потонувшие в пыли.
И Альпы… и движение к теплу
такое же немного погодя,
как пальцы барабанят по стеклу
навстречу тарахтению дождя.
Октябрь 1964